Неточные совпадения
«В сущности, есть много оснований думать, что именно эти люди — основной материал истории, сырье, из которого вырабатывается все остальное человеческое, культурное. Они и — крестьянство. Это — демократия, подлинный демос — замечательно живучая, неистощимая сила. Переживает все
социальные и стихийные катастрофы и покорно, неутомимо ткет паутину
жизни. Социалисты недооценивают значение демократии».
— Так вот, — послушно начал Юрин, — у меня и сложилось такое впечатление: рабочие, которые особенно любили слушать серьезную музыку, — оказывались наиболее восприимчивыми ко всем вопросам
жизни и, разумеется, особенно — к вопросам
социальной экономической политики.
Нет, Любаша не совсем похожа на Куликову, та всю
жизнь держалась так, как будто считала себя виноватой в том, что она такова, какая есть, а не лучше. Любаше приниженность слуги для всех была совершенно чужда. Поняв это, Самгин стал смотреть на нее, как на смешную «Ванскок», — Анну Скокову, одну из героинь романа Лескова «На ножах»; эту книгу и «Взбаламученное море» Писемского, по их «
социальной педагогике», Клим ставил рядом с «Бесами» Достоевского.
— Вот, я даже записала два, три его парадокса, например: «Торжество
социальной справедливости будет началом духовной смерти людей». Как тебе нравится? Или: «Начало и конец
жизни — в личности, а так как личность неповторима, история — не повторяется». Тебе скучно? — вдруг спросила она.
Среда, в которой он вращался, адвокаты с большим самолюбием и нищенской практикой, педагоги средней школы, замученные и раздраженные своей практикой, сытые, но угнетаемые скукой
жизни эстеты типа Шемякина, женщины, которые читали историю Французской революции, записки m-me Роллан и восхитительно путали политику с кокетством, молодые литераторы, еще не облаянные и не укушенные критикой, собакой славы, но уже с признаками бешенства в их отношении к вопросу о
социальной ответственности искусства, представители так называемой «богемы», какие-то молчаливые депутаты Думы, причисленные к той или иной партии, но, видимо, не уверенные, что программы способны удовлетворить все разнообразие их желаний.
Совершенно ошибочна та точка зрения, которая видит в политической
жизни самые корыстные чувства людей и
социальных групп.
Более справедливый и более усовершенствованный
социальный строй сделает человеческую
жизнь более трагической, не внешне, а внутренне трагической.
Она обнаруживает для всех, и наиболее ослепленных, что все
социальные утопии, построенные на изоляции общественности из
жизни космической — поверхностны и недолговечны.
В прошлом были трагические конфликты, которые зависели от бедности и необеспеченности
жизни, от предрассудков сословий и классов, от несправедливого и унизительного
социального строя, от отрицания свободы.
По замыслу своей книги я буду интересоваться не метафизической идеей свободы по существу, а главным образом ее последствиями в
жизни социальной.
Все народы, все страны проходят известную стадию развития и роста, они вооружаются орудиями техники научной и
социальной, в которой самой по себе нет ничего индивидуального и национального, ибо в конце концов индивидуален и национален лишь дух
жизни.
В России с самых противоположных точек зрения проповедуется аскетическое воздержание от идейного творчества, от
жизни мысли, переходящей пределы утилитарно нужного для целей
социальных, моральных или религиозных.
В
жизни же
социальной происходит столкновение менее чистых принципов.
Процесс гуманизации
жизни, особенно в организации
социальной, сопровождается процессами дегуманизации.
Цели человеческой
жизни духовные, а не
социальные,
социальное относится лишь к средствам.
Все остальное должно носить лишь служебный характер для экономики, в которой видят цели
жизни; наука и искусство обслуживают
социальное строительство.
Если
жизнь, созданная после
социальной революции, будет уродлива и будет находиться на очень низком уровне познания истины, то это будет показателем внутренней порчи.
Высшие цели
жизни не экономические и не
социальные, а духовные.
Новая
жизнь ожидалась исключительно от изменений
социальной среды, от внешней общественности, а не от творческих изменений в личности, не от духовного перерождения народа, его воли, его сознания.
Перенесение абсолютности в объективную
социальную и политическую
жизнь есть пленение духовной
жизни у исторически относительного и социально-материального.
Ориентация
жизни сделалась
социальной по преимуществу, ей были подчинены все другие оценки.
Социальный утопизм всегда коренится в этой изоляции общественности от космической
жизни и от тех космических сил, которые иррациональны в отношении к общественному разуму.
Религиозное же сознание должно бороться с этими разлагающими и обессиливающими теориями
социальной среды во имя творческой активности человека, во имя его высшей свободы, во имя высшего смысла
жизни.
Поэтому невозможен уже
социальный утопизм, всегда основанный на упрощенном мышлении об общественной
жизни, на рационализации ее, не желающий знать иррациональных космических сил.
Конечные цели человеческой
жизни не
социальные, а духовные.
Выясняется не теорией, а самой
жизнью, что
социальный гуманизм имел слишком ограниченный и слишком поверхностный базис.
Эти основоположные в
жизни общества ценности располагают географически: Советская Россия за
социальную справедливость, Америка за свободу.
Революция огромный опыт в
жизни народной, и она оставляет неизгладимые
социальные последствия.
Подлинной реальностью, подлинной
жизнью является борьба человека,
социального человека, со стихийными силами природы и общества, т. е. экономика.
И мы должны творить конкретную русскую
жизнь, ни на что не похожую, а не отвлеченные
социальные и моральные категории.
Можно даже было бы сказать, что чистый внутренний трагизм человеческой
жизни не был еще выявлен, т. к. в трагизме прошлого слишком большую роль играли конфликты, порожденные
социальным строем и связанными с этим строем предрассудками.
«Экономический материализм», по Булгакову, — разновидность «
социального бентамизма» (там же).]), для которого хозяйство есть чистый коммерциализм, а хозяйственный инстинкт, или эгоизм, полагается в основу
жизни.
Социологизм в теории и в
жизни, сам того не сознавая, будит жажду религиозной общественности, ставит проблему об органическом иерархизме, о софийном просветлении
социального тела.
Человеческое сознание очень зависит от
социальной среды. и ничто так не искажало и не затемняло чистоту христианского откровения, как
социальные влияния, как перенесение
социальных категорий властвования и рабства на религиозную
жизнь и даже на самые догматы.
Попытка «Вопросов
жизни» еще в самом начале установить сближение культурно-ренессанских и
социальных течений оказалась бессильной.
Я больше всего любил философию, но не отдался исключительно философии; я не любил «
жизни» и много сил отдал «
жизни», больше других философов; я не любил
социальной стороны
жизни и всегда в нее вмешивался; я имел аскетические вкусы и не шел аскетическим путем; был исключительно жалостлив и мало делал, чтобы ее реализовать.
И осуществилось лишь обратное подобие этой «соборности» в русском коммунизме, который уничтожил всякую свободу творчества и создал культуру
социального заказа, подчинив всю
жизнь организованному извне механическому коллективу.
Для моего отношения к миру «не-я», к
социальной среде, к людям, встречающимся в
жизни, характерно, что я никогда ничего не добивался в
жизни, не искал успеха и процветания в каком бы то ни было отношении.
Но положительно, могут ли дать эти теории что-нибудь для защиты личности от порабощения природной и
социальной средой, для достижения полноты
жизни?
У деятелей ренессанса, открывавших новые миры, была слабая нравственная воля и было слишком много равнодушия к
социальной стороне
жизни.
Он проповедовал свободу личности и ее право на полноту
жизни, он требовал, чтобы личность возвысилась над
социальной средой, над традициями прошлого.
Под конец
жизни, разочаровавшись в возможности в России органической цветущей культуры, отчасти под влиянием Вл. Соловьева, К. Леонтьев даже проектировал что-то вроде монархического социализма и стоял за
социальные реформы и за решение рабочего вопроса, не столько из любви к справедливости и желания осуществить правду, сколько из желания сохранить хоть что-нибудь из красоты прошлого.
Огромная разница еще в том, что в то время как Руссо не остается в правде природной
жизни и требует
социального контракта, после которого создается очень деспотическое государство, отрицающее свободу совести, Толстой не хочет никакого
социального контракта и хочет остаться в правде божественной природы, что и есть исполнение закона Бога.
Вот как выражает Белинский свою
социальную утопию, свою новую веру: «И настанет время, — я горячо верю этому, настанет время, когда никого не будут жечь, никому не будут рубить головы, когда преступник, как милости и спасения, будет молить себе конца, и не будет ему казни, но
жизнь останется ему в казнь, как теперь смерть; когда не будет бессмысленных форм и обрядов, не будет договоров и условий на чувства, не будет долга и обязанностей, и воля будет уступать не воле, а одной любви; когда не будет мужей и жен, а будут любовники и любовницы, и когда любовница придет к любовнику и скажет: „я люблю другого“, любовник ответит: „я не могу быть счастлив без тебя, я буду страдать всю
жизнь, но ступай к тому, кого ты любишь“, и не примет ее жертвы, если по великодушию она захочет остаться с ним, но, подобно Богу, скажет ей: хочу милости, а не жертв…
Думаю, что главное русло русской культурной
жизни, когда время подошло к 60-м годам, было полно молодыми женщинами или зрелыми девушками этого именно этическо-социального типа. История показала, что они, как сестры, жены и потом матери двух поколений, не помешали русскому обществу идти вперед.
Он остался верен своим идеалам и своей
социальной доктрине; но
жизнь британского общества и народа многому его научила, и он входил в нее с искренним интересом, без высокомерного самодовольства, которым так часто страдали французы его эпохи, когда им приводилось жить вне своего отечества.
Нельзя ответственность за страдание и зло возлагать на других, на внешние силы, на власть, на
социальные неравенства, на те или иные классы: ответственны мы сами, как свободные сыны; наша греховность и наше творческое бессилие порождают дурную власть и
социальные несправедливости, и ничто не улучшается от одной внешней перемены власти и условий
жизни.
Мы стоим перед объективизмом, который свяжет нас с подлинным бытием, бытием абсолютным, а не природной и
социальной средой; мы идем к тому реализму, который находит центр индивидуума, связующую нить
жизни и утверждает личность как некое вечное бытие, а не мгновенные и распавшиеся переживания и настроения.
Католичество должно было бы уже погибнуть, если верить в неотвратимую историческую необходимость и
социальную закономерность, в вечное приспособление
жизни к новым условиям.
Гнет позитивизма и теории
социальной среды, давящий кошмар необходимости, бессмысленное подчинение личности целям рода, насилие и надругательство над вечными упованиями индивидуальности во имя фикции блага грядущих поколений, суетная жажда устроения общей
жизни перед лицом смерти и тления каждого человека, всего человечества и всего мира, вера в возможность окончательного
социального устроения человечества и в верховное могущество науки — все это было ложным, давящим живое человеческое лицо объективизмом, рабством у природного порядка, ложным универсализмом.